...В городе Новоукраинка Кировоградской области находился детдом № 1 им. Ленина на 400 детей. Из них 38 – дети репрессированных, остальные – дети умерших в 1933 г. от голода. Возле столовой росла большая груша, которая никогда не цвела. Под ней была яма, куда сбрасывали умерших от голода детей.
В «Мемориале» есть карта лагерей, но нигде нет карты детдомов, которыми была покрыта вся наша страна. В них росло искалеченное поколение.
Я, Волынская Альдона Владимировна, жила то в Москве, то с няней в Истре, где и училась. После исключения из партии1 отца перевелась в Москву в школу № 275. Началась совсем другая жизнь. Например, учителя, узнав об исключении из партии моей мамы, вызвали меня в учительскую, стали спрашивать, с какого года мама в партии, я ответила: «У меня мама беспартийная».
Мама ушла по повестке НКВД,2 а через три дня приехали мужчины и женщины, спросили меня, есть ли у меня бабушка, и сказали, что я поеду к ней.
Было ясно, что они врут, так как не спрашивали, где живет бабушка. Начался обыск. Мне позволили взять с собой портфель с книгами и еще две книги. Я взяла однотомник Пушкина и Чехова. Фотоальбом взять не разрешили. В мешочек положили кое-какие детские вещи. Соседка подморгнула и сунула в мешок отрез крепдешина, а потом спросила, можно ли ребенку дать конфеты. Тогда я поняла, что теперь без разрешения мне никто ничего не имеет право дать.
Привезли меня в Даниловский приемник, где в то время было всего восемь детей: Эля и Нэля Юян, Лида Карницкая, Вера Берделисова и другие.
Меня отвели в подвал, где сняли отпечатки пальцев, сфотографировали в профиль и анфас с цифрами и буквами внизу на планке.
Девочки были в приемнике более месяца, они рассказали, что недавно из переполненного приемника почти всех увезли в детские дома.
Потом дядя Миша, представитель НКВД, объявил, что мы поедем в детский дом на Черное море в Одессу. Везли нас на вокзал на «черном вороне», задняя дверь была открыта, и в руке охранник держал наган. B поезде нам велели говорить, что мы отличники и поэтому до конца учебного года едем в Артек.
Привезли нас в спецдетдом «Березки» Одесской обл. Там было более 500 детей арестованных родителей. Это были бараки из ракушечника посреди степи. Однажды в нашу среднюю группу пришел мальчик из старшей группы и сказал нам, что стыдно играть и не задумываться над тем, что столько людей арестовано, не может быть в стране столько врагов народа.
Вскоре детский дом расформировали, отправляя группы по 30–40 человек в различные детские дома. Сейчас я понимаю, что стукачи были и среди детей, и в НКВД испугались подобных разговоров.
Нашу группу – 38 человек – направили в город Новоукраинка Кировоградской обл. Голодные, пройдя несколько километров пешком, мы подошли к низкому, темному зданию – столовой. Столы были накрыты, и в каждой тарелке плавало более десятка мух. Тогда никто из нас не мог есть этот суп. Потом ели, даже когда тебе сосед плюнул в тарелку. Мы там постоянно голодали.
Пришла как-то комиссия, и всем накладывают полные миски винегрета. Спрашивают: «Вкусно? Довольны?» – «Да!» Комиссия уходит, официантка кричит: «Еще три смены не ели!» – и вываливает остатки [еды] из мисок в ведро.
Мы были покрыты струпьями, и добрая медсестра Мария Ивановна говорила, что «зеленка вам не поможет, вам надо мясо есть». Однажды нам дали по куску вареного мяса, от которого так пахло керосином, что даже всегда сопровождающие детдомовцев собаки не стали его есть, видно, корову лечили керосином.
Дома детдома располагались вдоль улицы, где были мельница, маслобойка, бурты сахарной свеклы. На проезжающий обоз с зерном, кукурузой, свеклой, семечками налетали голодные детдомовцы; пока их били кнутом, они успевали насыпать полные карманы съестного.
В спальнях было холодно, обычно вдвоем ложились на один матрац в одежде и обуви, накрывались вторым матрацем и одеялами. Один раз в месяц нас водили в баню. С ужасом вспоминаю, как приходилось вытираться мокрыми простынями. Не было ни носовых платков, ни рукавиц, нос вытирали рукавами пальто, которые были похожи на задубевшую кожу.
Особенно мучительно приходилось выслушивать отказ выдать деньги на марки для писем. Деньги из лагеря по 3–4 рубля присылала из лагеря мама, но, прежде чем получить их, надо было выслушать проповедь о том, что нечего писать врагам народа.
За полученную двойку нас, не комсомольцев, вызывали на комсомольское собрание, и каждый комсомолец должен был объяснить, что моя двойка – вражеская, хотя у них зачастую было по 7–8 «советских» двоек.
Началась война. Мы из типографии носили тюки газет на станцию, а по окончании школы всех отправили в пионерский лагерь за 12 километров от города. Немцы были уже близко, но нам говорили, что это десант. Большинство воспитателей и сотрудников детдома разбежались. Директор детдома Полина Евгеньевна Панасюк украла мыло, материал, а у детей, чьи родители были арестованы, – личные вещи. У Эли Юян – скрипку, у меня – отрез крепдешина, у Нины Исакианс – золотые часы. Продав мыло и вещи, она уехала на пароходе, бросив мальчиков в осажденной Одессе без копейки денег.
По окончании войны Панасюк П.Е. работала зав. санаторием, продолжала воровать и в конце концов повесилась.
В пионерском лагере мы узнали, что город окружен, остался путь на Одессу. Я, Эля Юян и Маша Поливанова босиком в трусиках и ситцевых платьицах, взяв портфель семечек, пошли на Одессу, но нас не пропустила воинская часть, не пустили даже переночевать в деревню. К утру мы вернулись, все плакали и обнимали нас. Потом приехала завуч Лариса Антоновна Шадурская, собрала всех 40 человек старших (всего было 400 детей), и сказала, что войны начинаются и кончаются, что старшие должны погибнуть и спасти малышей, которым жить после войны. Мы распределились по работам, у нас было 14 коров, которых доила Наталка Ляшко, а я ей помогала. Мы жали, вязали снопы, убирали подсолнечник и т. д. Малыши на брезенте теребили подсолнечник, запасались топливом, месили и сушили кизяк. По просьбе председателя колхоза помогали убирать урожай. Он дал нам мед и поросную свинью, которая впоследствии принесла нам 14 поросят.
Когда из города ушли передовые фронтовые части немцев, мы, старшие дети отремонтировали глинобитные дома, и все переехали в город. Всю работу выполняли дети. Я, Эля Юян, Наталка Ляшко, Айна Саулит работали [при немцах] прачками, были оформлены на полставки. Без топлива, без мыла мы на деревянных досках стирали белье, кипятили, гладили и вывели советских вшей. Многие работали в парикмахерской, в швейной, уборщицами, подавальщицами, поварихами, ухаживали за свиньями, а мальчики – за лошадьми. Постепенно начали забывать про голод – воровать было некому.
Через Новоукраинку трое суток гнали наших военнопленных. Мы свои пайки хлеба отдавали младшим, а те совали их в руку самым больным... Женщины кидали продукты в толпу пленных, начиналась свалка, и немцы тут же расстреливали военнопленных, колонна уходила, а женщины хоронили убитых пленных в овраге. Потом мы с подводой ездили по улицам, читали молитву и просили милостыню для военнопленных. Овощи варили, и маленькие мальчики отвозили еду на повозке в лагерь «Адабаш». Детей немцы в лагерь пропускали.
Старших детдомовцев, кому исполнилось 16 лет, [немцы] стали гонять на строительство моста, их предупредили, что угонят в Германию. Верочка, самая красивая девочка, вышла замуж в деревню за семидесятилетнего старика, чтобы не ехать в Германию. Лариса Антоновна предупредила Олю (Голду) Червинскую, чтобы она уходила в деревню прятаться, но через 2 месяца она вернулась, ее никто не взял. Ночью в спальню пришли полицаи, по спискам вызвали еврейских детей и увели. Мы думали – в гетто, мы отдавали им самое дорогое – открытки, платочки, шарфики. На следующий день узнали, что все евреи в городе были расстреляны. Впоследствии оказалось, что немцы затребовали списки детдомовцев, а в списках была указана национальность, на что тогда никто не обратил внимания.
Когда через город из Польши отступали беженцы, к нам в детдом прибились два еврейских мальчика и девочка, блондинка с голубыми глазами, у нее был ортопедический ботинок. Они совершенно не говорили по-русски. Девочку мы назвали Маша, она прижилась у нас в прачечной, была слабенькая, но старалась помогать. Эти дети выжили, их никто не выдал.
из тома Дети ГУЛАГа, © 2002 Международная фонд "Демократия"
At the Memorial Society there is a map of all the Gulag camps, but nowhere is there a map of the network of children’s homes that dotted our entire country. They spawned a mutilated generation.
I lived first in Moscow, then with our nanny in Istra, where I went to school. After my father was expelled from the Party, I was transferred to P.S. 275 in Moscow, and a completely different life began. For example, the teachers, after learning that my mother had been expelled from the Party, once called me to the staff room and began to question me as to what year my mother joined the Party, and I answered “My mother is not a Party member.”
One day Mama was summoned by the NKVD and did not come back. Three days later some men and women came to the apartment and asked me whether I had a grandmother, saying that I was going to live with her.
It was obvious that they were lying, since they didn’t ask where she lived. A search began. I was allowed to take a satchel of books with me, and two additional books. I chose a volume of Pushkin and Chekhov. They didn’t let me take a photo album. They placed some children’s things into a bag. A neighbor lady winked at me, slipped a piece of crepe de chine into the bag, and asked if she could give me some candy. It was then that I understood that without permission nobody had the right to give me anything anymore.
I was taken to the Danilovskii Children’s Reception Center, where there were eight children in all, including Elia and Nelia Iuvian, Lida Karnitskaia, and Vera Berdelisova.
I was taken to the basement where I was fingerprinted and photographed in front and in profile, holding a board with letters and numbers on it.
The girls had been there more than a month, and they told me that almost everyone at the overcrowded Center had recently been taken away to children’s homes.
Then Uncle Misha, the NKVD representative, informed us that we were going to a children’s home in Odessa, on the Black Sea. We were taken to the train station in a Black Maria with the rear door left open and a guard who held a revolver. On the train we were ordered to say that we were star pupils who were going to Artek for the rest of the school year.
They took us to the Birch Tree Special Children’s Home in the Odessa region. There were more than 500 children there whose parents had been arrested. The home consisted of limestone barracks in the middle of the steppe. Once a boy from the older group came into our group and told us that he was ashamed to be playing and not thinking about how many people had been arrested, that there couldn’t be so many enemies of the people in the country.
Soon the children’s home was disbanded, and we were sent in groups of 30 to 40 to separate children’s homes. Now I realize that there were even informers among the children, and the NKVD had been frightened by such conversations.
Our group - 38 children - was sent to Novoukrainka, in the Kirovograd region. Hungry and tired from walking several miles on foot, we arrived at a squat, dark building, which turned out to be the dining hall. The tables had been set with food, and every bowl had more than a dozen flies floating in it. At that time none of us could eat that soup. Later on we would eat it, even if your bunkmate had spit into it. We constantly went hungry there.
One time a commission came, and everyone was served full dishes of vegetables. They asked us, “Is it good? Do you like it?” “Yes we do!” The commission left and the cafeteria lady screamed, “We haven’t eaten for three shifts!“ and threw the leftover “food” into the garbage.
We were covered with scabs from malnutrition, and the kind nurse Maria Ivanovna told us, “Greens won’t help you; you need to eat meat.” One day they gave us each a piece of fried meat that smelled so strongly of kerosene that even the dogs who constantly accompanied us wouldn’t eat it. Obviously a sick cow who’d been treated with kerosene had died.
The street where the children’s home was located also had a flour mill, a creamery, and silos of sugar beets. Hungry children would flock to any passing cart carrying grain, corn, beets, or seeds. They would manage to fill their pockets with edible items while being beaten with a whip.
It was cold in the bedrooms, and we usually lay two on a mattress in our clothes and boots, covering ourselves with a second mattress and a blanket. Once a month we were taken to the bath. I remember with disgust how we had to wipe ourselves off with wet sheets. There were no handkerchiefs, no gloves, and you wiped your nose on your coat sleeves, which came to resemble tanned leather.
What was especially cruel were the rebuffs I had to listen to in order to get money for postage stamps. My mother would send 3-4 rubles from the camp where she was, but before they gave them to me I had to listen to a sermon about how there was nothing to write to enemies of the people.
If we received a D in our schoolwork, we, the non-Komsomol members, had to attend a Komsomol meeting at which every Komsomol member was supposed to explain that my “D” was an enemy “D,” although they frequently received seven or eight “Soviet” Ds.
The war began. We carried bundles of newspapers from the typesetter's to the station, and when school ended we were sent to a Pioneer camp seven miles from the city. The Germans were already close, but we were told that it was an “assault.” Most of the educators and staff of the children’s home fled. The director, Polina Evgenievna Panasiuk, stole soap, fabric, and the personal possessions of the children whose parents had been arrested. She took Elia Iuian’s violin and my piece of crepe de chine, along with Nina Isakians’ gold watch. She sold the soap and the other things and left on a steamboat, abandoning young children in a besieged Odessa without a kopek.
To the end of the war she worked as the head of a sanatorium, continued to steal, and in the end hung herself.
At the Pioneer Camp we found out that the city was surrounded, except for the road to Odessa. I, Elia Iuian, and Masha Polivanova, barefoot and in our shorts and print dresses, took a satchel of seeds and went towards Odessa, but the military division would not let us through, not even to spend the night in the village. Towards morning we returned and everyone cried and embraced us. Then Larisa Antonovna Shadurskaia, the principal, arrived and took the 40 oldest children (out of 400) and said that wars come and go, and that the older ones should perish in order to save the younger ones, who will continue to live after the war. We divided ourselves according to work. Natalka Liashko milked 14 cows, and I would help her. We reaped, tied sheaves, collected sunflowers, and so forth. The boys hauled sunflowers into tarpaulins, laid in a store of firewood, and kneaded and dried dung for fuel. At the request of the collective farm director, we helped gather the harvest. He gave us honey and a breed sow, which later gave us 14 piglets.
When the German advance divisions left, we, the older children, repaired the clay houses, and everyone returned to the city. All of the work was completed by children. I, Elia Iuian, Natalka Liashko, and Aina Saulit worked “under the Germans” as washerwomen, and were assigned part-time work. Without firewood or soap we washed linen on wooden boards, and boiled, ironed, and removed the “Soviet” lice. Many of us worked at the hair salon or the tailor’s, as janitors, waitresses, cooks, and swineherds, and the boys looked after horses. We gradually started to forget about hunger, as there was no one to rob.
For three days the Germans drove our prisoners of war through Novoukrainka. We gave our pieces of bread to the young boys and they slipped them into the hands of the sickest ones. Women tossed food into the crowd of prisoners, and a pile began to build up. The Germans started shooting the prisoners then and there. After the column left the women buried the dead in a ravine. Then we took a wagon and rode through the streets, reciting prayers and asking for mercy on the souls of the departed. We used to boil vegetables, and the little boys would carry the food in a cart to the nearby Adabash camp. Even the Germans would not turn away children from the camp.
When the older children reached 16, the Germans began to take them for bridge construction. They were warned they would be taken to Germany. Verochka, the most beautiful girl, married a 70-year-old man from the village in order not to go to Germany. Larisa Antonovna Shadurskaia warned Olia (Golda) Chervinskaia that she should hide in the countryside, but after 2 months she came back; nobody had taken her. The polizei came at night, called all the Jewish children from a list, and took them away. We thought they were going to the ghetto and gave them our most valuable possessions: postcards, kerchiefs, scarves. The next day we found out that all the Jews in the city had been shot. Subsequently it turned out that the Germans had demanded lists of the children in the home, and the lists had indicated their ethnic origins, which nobody had ever paid attention to before.
When refugees from Poland were retreating through the city, two little Jewish boys and a little girl, a blond with blue eyes who wore an orthopedic shoe, arrived at the children’s home. None of them spoke any Russian. We called the little girl Masha and she was set up with us in the laundry. She was not strong, but she tried to help. These children survived; no one gave them away.
from Deti GULAGa (Children of the GULAG), © 2002 International Democracy Fund
